«Хаджи-Мурат» Л. Толстого. Психологические ряды в размышлениях Николая I (глава 15). Сложная связь побуждений и выводов у автора в этой сцене
Николай I в произведении Льва Толстого предстаёт перед нами где-то жёстким, где-то циничным, где-то скучающим, но в тоже время невероятно влюблённым в свой самодержавный образ царём. «Как ни привык Николай к возбуждаемому им в людях ужасу, этот ужас был ему всегда приятен, и он любил иногда поразить людей, повергнутых в ужас, контрастом обращенных к ним ласковых слов». Он самодержавно неумолим в вынесении своих решений, от которых зависят судьбы людей. Он никогда не сомневается в том, что каждое его решение изначально верно и справедливо и гарантом этой справедливости по его мнению является сам Высший Промысел, разумением которого он и был поставлен царствовать над всей Россией. «Николай был уверен, что воруют все. Свойство чиновников состояло в том, чтобы красть, его же обязанность состояла в том, чтобы наказывать их, и, как ни надоело это ему, он добросовестно исполнял эту обязанность. - Видно, у нас в России один только честный человек, - сказал он. Чернышев тотчас же понял, что этот единственный честный человек в России был сам Николай, и одобрительно улыбнулся. - Должно быть, так, ваше величество, - сказал он».
Любящий тонкую лесть и с удовольствием принимающий её, Николай I у Толстого предстаёт перед нами ещё и циничным прагматиком, всё же достаточно умным, что бы чутко замечать попытки направить ход его мыслей в угодную какому-либо чиновнику русло. Так с удовольствием принимая похвалы своим «стратегическим талантам» от своего военного министра Чернышёва, он всё же не позволяет ему нисколько ославить решения принятые Воронцовым по поводу Хаджи-Мурата и оказывает ему полную поддержку, одновременно поддевая самого Чернышёва в его тщетной попытке насолить своему врагу. Он, вне всякого сомнения, умён, но его ум немало приправлен его самодержавной влюблённостью в самого себя, осознанием своей глобальной значимости для России и даже для мира, которая, однако, с течением времени начинает тяготить его своей ежедневной рутиной, заставляя искать новые стимулы и побуждения, что бы хоть как-то освежить и разнообразить свою пресыщенную событиями чувственность. И этот поиск стимулов иногда проявляется более мирно, облекаясь в новое амурное приключение с юной поклонницей, но порой и выражаясь в особой «неумолимой жестокости» по отношению к тем, над кем он поставлен править.
«Он сделал много зла полякам. Для объяснения этого зла ему надо было быть уверенным, что все поляки негодяи. И Николай считал их таковыми и ненавидел их в мере того зла, которое он сделал им. Он думал теперь о том, как бы полнее удовлетворить тому чувству злобы к полякам, которое в нем расшевелилось историей этого студента, и внутренний голос подсказал ему следующее решение. Он взял доклад и на поле его написал своим крупным почерком: {"Заслуживает смертной казни. Но, слава богу, смертной казни у нас нет. И не мне вводить ее. Провести 12 раз сквозь тысячу человек. Николай", }- подписал он с своим неестественным, огромным росчерком. Николай знал, что (это) была не только верная, мучительная смерть, но излишняя жестокость, так как достаточно было пяти тысяч ударов, чтобы убить самого сильного человека. Но ему приятно было быть неумолимо жестоким и приятно было думать, что у нас нет смертной казни».
Именно таким Толстой рисует нам образ Николая I.
Автор - Шхалахов Марат.
Тем временем:
... Кроме того, много было обязательных лекций по древним языкам. Это свалилось на поступивших совершенно неожиданно, вместе с только что опубликованным новым университетским уставом 1864 года. Раньше на историко-филологическом факультете было три отделения: словесное, историческое и классическое. Теперь оставлено было только два, - словесное и историческое, но на обоих преобладающее число лекции и практических занятий было отдано классическим языкам, которые стали обязательными для слушателей всех отделений. Многие студенты, когда узнали об этом, немедленно перевелись на юридический факультет: поступали они с целью изучить литературу или историю, а вовсе не классические языки, достаточно набившие оскомину и в гимназии. Из лиц, впоследствии получивших известность, перевелись с нашего курса В. В. Водовозов, Вл. А. Поссе, С. Н. Сыромятников, писавший впоследствии в "Новом времени" талантливые и кокетливые фельетоны за подписью "Сигма".
Характерную фигуру представлял этот Сыромятников. Очень тоненький, с небольшой, воробьиной головкой, одетый по всем правилам моды: кургузый пиджачок, бросающийся в глаза яркий галстук, по моде загнутые кверху длиннейшие концы ботинок. Вид был весьма хлыщеватый и хвастливый. Впоследствии, в своих фельетонах, он любил рассказывать: "Когда я был в Англии, то мне говорил Стад...", или: "Когда я был а Персии, то мне говорил персидский шах..." Студентом он еще не имел таких высоких знакомств, довольствовался более скромными и рассказывал, стараясь, чтобы все кругом слышали: "Когда я был у профессора Батюшкова, то он мне говорил..."
Уж три недели я жил в Петербурге. Когда я сюда ехал, мне представлялось: сейчас же попаду в веселую, кипучую жизнь, будут сходки, кружки, жизнь забурлит, как самовар, полный доверху углей.
Но ничего этою не было. Были случайные, разрозненные знакомства с товарищами, соседями по слушанию лекций. Я вообще схожусь с людьми трудно и туго, а тут мое положение было особенно неблагоприятное...
