...
Подобного вида внушительных мужчин можно было видеть в качестве ночных
швейцаров в самых подозрительных гостиницах на окраинах Киева, Одессы или
Варшавы.
Идите, -- сказал он и пропустил нас по очереди, оставляя между собой и
дверью такую узкую щель, что я поневоле прикоснулся к нему. Мне кажется,
будь у меня в эту минуту с собой револьвер, он сам собою, повинуясь
магнитной силе этих черных глаз, выскочил бы из кармана.
В эту дверь, налево.
Просторный и такой же мрачный и пустой, как передняя, в темных обоях
кабинет. Три черных кожаных кресла и огромный письменный стол, на котором
соблюден чрезвычайный порядок. Из-за стола подымается Ленин и делает
навстречу несколько шагов. У него странная походка: он так переваливается с
боку на бок, как будто хромает на обе ноги; так ходят кривоногие,
прирожденные всадники. В то же время во всех его движениях есть что-то
"облическое", что-то крабье. Но эта наружная неуклюжесть не неприятна: такая
же согласованная, ловкая неуклюжесть чувствуется в движениях некоторых
зверей, например медведей и слонов. Он маленького роста, широкоплеч и
сухощав. На нем скромный темно-синий костюм, очень опрятный, но не
щегольской; белый отложной мягкий воротничок, темный, узкий, длинный
галстух. И весь он сразу производит впечатление телесной чистоты, свежести
и, по-видимому, замечательного равновесия в сне и аппетите.
Он указывает на кресло, просит садиться, спрашивает, в чем дело.
Разговор наш очень краток. Я говорю, что мне известно, как ему дорого время,
и поэтому не буду утруждать его чтением проспекта будущей газеты; он сам
пробежит его на досуге и скажет свое мнение. Но он все-таки наскоро
перебрасывает листки рукописи, низко склоняясь к ним головой. Спрашивает --
какой я фракции. Никакой, начинаю дело по личному почину.
-- Так! -- говорит он и отодвигает листки. -- Я увижусь с Каменевым и
переговорю с ним...