- Как изволите приказать, сударыня! Только Дутловых жалко. Все один к одному, ребята хорошие; а коли хоть одного дворового не поставить, не миновать ихнему идти,- говорил приказчик,- и то теперь все на них указывают. Впрочем, воля ваша. И он переложил правую руку на левую, держа обе перед животом, перегнул голову на другую сторону, втянул в себя, чуть не чмокнув, тонкие губы, позакатил глаза и замолчал с видимым намерением молчать долго и слушать без возражений весь тот вздор, который должна была сказать ему на это барыня. Это был приказчик из дворовых, бритый, в длинном сюртуке (особого приказчицкого покроя), который вечером, осенью, стоял с докладом перед своею барыней. Доклад, по понятиям барыни, состоял в том, чтобы выслушивать отчеты о прошедших хозяйственных делах и делать распоряжения о будущих. По понятиям приказчика, Егора Михайловича, доклад был обряд ровного стояния на обеих вывернутых ногах, в углу, с лицом, обращенным к дивану, выслушивания всякой не идущей к делу болтовни и доведения барыни различными средствами до того, чтоб она скоро и нетерпеливо заговорила: "Хорошо, хорошо", - на все предложения Егора Михайловича. Теперь дело шло о наборе. С Покровского надо было поставить троих. Двое были, несомненно, назначены самою судьбой, по совпадению семейных, нравственных и экономических условий. Относительно их не могло быть колебания и спора ни со стороны мира, ни со стороны барыни, ни со стороны общественного мнения. Третий был спорный. Приказчик хотел отстоять тройника Дутлова и поставить семейного дворового Поликушку, имевшего весьма дурную репутацию, неоднократно попадавшегося в краже мешков, вожжей и сена; барыня же, часто ласкавшая оборванных детей Поликушки и посредством евангельских внушений исправлявшая его нравственность, не хотела отдавать его. Вместе с тем, она не хотела зла и Дутловым, которых она не знала и никогда не видала. Но почему-то она никак не могла сообразить, а приказчик не решался прямо объяснить ей того, что ежели не пойдет Поликушка, то пойдет Дутлов. "Да я не хочу несчастья Дутловых",- говорила она с чувством. "Ежели не хотите, то заплатите триста рублей за рекрута", - вот что надо было бы отвечать ей на это. Но политика не допускала этого. Итак, Егор Михайлович уставился спокойно, даже прислонился незаметно к притолоке, но храня на лице подобострастие, и стал смотреть, как у барыни шевелились губы, как подпрыгивал рюш на ее чепчике вместе с своею тенью на стене под картинкой. Но он вовсе не находил нужным вникать в смысл ее речей. Барыня говорила долго и много. У него сделалась зевотная судорога за ушами; но он ловко изменил это содрогание в кашель, закрывшись рукою и притворно крякнув.
... Первая прозаическая книга Клоссовски, "Прерванное призвание", дает нам тому самый простой пример, поскольку речь идет о романе, который является толкованием другого романа. Бесполезное усложнение или удобный прием? Я вижу в этом совсем другую потребность. Назовем ее для начала сдержанностью. Но сдержанность - это не только вежливость, общественное поведение, психологическая уловка, сноровка того, кто хотел бы интимно о себе рассказать, о себе не заявляя. Сдержанность - осторожность - место литературы. Наиболее короткая дорога из одной точки в другую литературно косвенна или асимптотична. Говорящий прямо не говорит или говорит неправду, направляясь, следовательно, прямиком к утрате всякой прямизны. Верное отношение к миру - это обход, и этот обход верен только тогда, когда он вершится, в отступе и на расстоянии, как чисто обходное движение. Пьер Клоссовски, не слишком заботясь о внешнем правдоподобии, прибегает к разнообразным приемам: дневник, изложение, диалог, комедия, историческая инсценировка, описание жестов, комментарии к мифам. Странные воображаемые картины или, подчас, сцены, которые словно остановлены в их зримой неподвижности, составляют существенные моменты интриги, подчиняющейся обязательной игре преумножения. И эти картины, или эти сцены, предназначенные обозрению (подчас даже переведенные в иллюстрации высокого стиля) и, следовательно, должные удовлетворить сразу и того, кто рассматривает, и того, кто любит, чтобы рассматривали его, - сцены, утонченно обустроенные духовными подстрекателями и, конечно же, подстрекательницами, но в конечном счете провоцирующие в нас прежде всего божественную часть, смех, - на самом деле по сути обманывают зрение, ибо, досконально описанные и служащие поводом бесконечному истолкованию, они подхватываются речью, каковая, по мере того как вскрывает, вновь прикрывает, по мере того как описывает, не показывает, а скрывает то, что показывает, под множественностью чисто (нечисто) разговорного описания.
Перед нами здесь особенно красивое и ненадежное использование косвенностей. В принципе картина апеллирует к тому исполненному честности чувству, каким является зрение...
