Увидев собравшуюся кучку солдат, Полторацкий подъехал к ним. - Что, брат, попало? - сказал он. - Куда? Авдеев не отвечал. - Только стал заряжать, ваше благородие, - заговорил солдат, бывший в паре с Авдеевым, - слышу - чикнуло, смотрю - он ружье выпустил. - Те-те, - пощелкал языком Полторацкий. - Что же, больно, Авдеев? - Не больно, а идти не дает. Винца бы, ваше благородие. Водка, то есть спирт, который пили солдаты на Кавказе, нашелся, и Панов, строго нахмурившись, поднес Авдееву крышку спирта. Авдеев начал пить, но тотчас же отстранил крышку рукой. - Не примает душа, - сказал он. - Пей сам. Панов допил спирт. Авдеев опять попытался подняться и опять сел. Расстелили шинель и положили на нее Авдеева. - Ваше благородие, полковник едет, - сказал фельдфебель Полторацкому. - Ну ладно, распорядись ты, - сказал Полторацкий и, взмахнув плетью, поехал большой рысью навстречу Воронцову. Воронцов ехал на своем английском, кровном рыжем жеребце, сопутствуемый адъютантом полка, казаком и чеченцем-переводчиком. - Что это у вас? - спросил он Полторацкого. - Да вот выехала партия, напала на цепь, - отвечал ему Полторацкий. - Ну-ну, и все вы затеяли. - Да не я, князь, - улыбаясь, сказал Полторацкий, - сами лезли. - Я слышал, солдата ранили? - Да, очень жаль. Солдат хороший. - Тяжело? - Кажется, тяжело, - в живот. - А я, вы знаете, куда еду? - спросил Воронцов. - Не знаю. - Неужели не догадываетесь? - Нет. - Хаджи-Мурат вышел и сейчас встретит нас. - Не может быть! - Вчера лазутчик от него был, - сказал Воронцов, с трудом сдерживая улыбку радости. - Сейчас должен ждать меня на Шалинской поляне; так вы рассыпьте стрелков до поляны и потом приезжайте ко мне. - Слушаю, - сказал Полторацкий, приложив руку к папахе, и поехал к своей роте. Сам он свел цепь на правую сторону, с левой же стороны велел это сделать фельдфебелю. Раненого между тем четыре солдата унесли в крепость. Полторацкий уже возвращался к Воронцову, когда увидал сзади себя догоняющих его верховых. Полторацкий остановился и подождал их. Впереди всех ехал на белогривом коне, в белой черкеске, в чалме на папахе и в отделанном золотом оружии человек внушительного вида. Человек этот был Хаджи-Мурат. Он подъехал к Полторацкому и сказал ему что-то по-татарски. Полторацкий, подняв брови, развел руками в знак того, что не понимает, и улыбнулся. Хаджи-Мурат ответил улыбкой на улыбку, и улыбка эта поразила Полторацкого своим детским добродушием. Полторацкий никак не ожидал видеть таким этого страшного горца. Он ожидал мрачного, сухого, чуждого человека, а перед ним был самый простой человек, улыбавшийся такой доброй улыбкой, что он казался не чужим, а давно знакомым приятелем.
... Думаешь, что настоящее место нашарил, а оказывается,
что шарил "около". Бесполезно, бесплодно, жестоко, срамно. Положим, что невелика беда, что невиноватый за виноватого сошел - много их, невиноватых-то этих! сегодня он не виноват, а завтра кто ж его знает? - да вот в чем настоящая беда: подлинного-то виноватого все-таки нет! Стало быть, и опять нащупывать надо, и опять - мимо! В том все время и проходит. Понятно, что даже самые умудренные партикулярные люди (те, которые сальных свечей не едят и стеклом не утираются) - и те стали в тупик! И так как на ежа голым телом никому неохота садиться, то всякий и вопиет: "Господи! пронеси!" Нет, как хотите, а надо когда-нибудь эти привески счесть, да и присмотреться к ним. Узнать: откуда они пришли? зачем? куда пролезть хотят? Не все же нахалом вперед лезут - иное что и полезное сыщется. Очень, впрочем, возможно, что вобле эти вопросы и на ум совсем не приходили. Однако повторяю: и она, вместе с прочими, чувствовала, что или от привесков, или по поводу привесков - ей всячески мат. И только тогда, когда ее на солнце хорошенько провялило и выветрило, когда она убедилась, что внутри у нее ничего, кроме молок, не осталось, - только тогда она ободрилась и сказала себе: "Ну, теперь мне на все наплевать!" И точно: теперь она, даже против прежнего, сделалась солиднее и благонадежнее. Мысли у ней - резонные, чувства - никого не задевающие, совести - на медный пятак. Сидит себе с краю и говорит, как пишет. Нищий к ней подойдет - она оглянется, коли есть посторонние - сунет нищему в руку грошик; коли нет никого - кивнет головой: бог подаст! Встретится с кем-нибудь - непременно в разговор вступит; откровенно мнение свое выскажет и всех основательностью восхитит...
