... Это был странный человек. Полуобразованный, очень неглупый,
он решительно презирал всех и каждого, не имел никаких правил, смеялся над
всем и над всеми и к старости, от болезней, бывших следствием не совсем
правильной и праведной жизни, сделался зол, раздражителен и безжалостен.
Служил он удачно; однако принужден был по какому-то "неприятному случаю"
очень неладно выйти в отставку, едва избегнув суда и лишившись своего
пенсиона. Это озлобило его окончательно. Почти без всяких средств, владея
сотней разоренных душ, он сложил руки и во всю остальную жизнь, целые
двенадцать лет, никогда не справлялся, чем он живет, кто содержит его; а
между тем требовал жизненных удобств, не ограничивал расходов, держал
карету. Скоро он лишился употребления ног и последние десять лет просидел в
покойных креслах, подкачиваемых, когда было нужно, двумя саженными лакеями,
которые никогда ничего от него не слыхали, кроме самых разнообразных
ругательств. Карету, лакеев и кресла содержал непочтительный сын, посылая
матери последнее, закладывая и перезакладывая свое имение, отказывая себе в
необходимейшем, войдя в долги, почти неоплатные по тогдашнему его состоянию,
и все-таки название эгоиста и неблагодарного сына осталось при нем
неотъемлемо. Но дядя был такого характера, что наконец и сам поверил, что он
эгоист, а потому, в наказание себе и чтоб не быть эгоистом, все более и
более присылал денег. Генеральша благоговела перед своим мужем. Впрочем, ей
всего более нравилось то, что он генерал, а она по нем -генеральша.
В доме у ней была своя половина, где все время полусуществования своего
мужа она процветала в обществе приживалок, городских вестовщиц и фиделек. В
своем городке она была важным лицом. Сплетни, приглашения в крестные и
посаженые матери, копеечный преферанс и всеобщее уважение за ее генеральство
вполне вознаграждали ее за домашнее стеснение. К ней являлись городские
сороки с отчетами; ей всегда и везде было первое место,- словом, она
извлекла из своего генеральства все, что могла извлечь...
|
