- Что? куда ты? сбились, что ли? - спрашивал я; но ямщик не отвечал мне, а, отвернув лицо в сторону от ветра, который сек ему глаза, отошел от саней. - Ну что? есть? - повторил я, когда он вернулся. - Нету ничего, - сказал он мне вдруг нетерпеливо и с досадой, как будто я был виноват в том, что он сбился с дороги, и, медлительно опять просунув свои большие ноги в передок, стал разбирать вожжи замерзлыми рукавицами. - Что ж будем делать? - спросил я, когда мы снова тронулись. - Что ж делать! поедем, куда Бог даст. И мы поехали тою же мелкой рысью, уже очевидно целиком, где по сыпучему в четверть снегу, где по хрупкому голому насту. Несмотря на то, что было холодно, снег на воротнике таял весьма скоро; заметь низовая все усиливалась, и сверху начинал падать редкий сухой снег. Ясно было, что мы едем Бог знает куда, потому что, проехав еще с четверть часа, мы не видали ни одного верстового столба. - Что, как ты думаешь, - спросил я опять ямщика: - доедем мы до станции? - До которой? Назад приедем, коли дать волю лошадям: они привезут; а на ту вряд... только себя погубить можно. - Ну, так пускай назад, - сказал я: - и в самом деле... - Стало, ворочаться? - повторил ямщик. - Да, да, ворочайся! Ямщик пустил вожжи. Лошади побежали шибче, и хотя я не заметил, чтобы мы поворачивали, ветер переменился, и скоро сквозь снег завиднелись мельницы. Ямщик приободрился и стал разговаривать. - Анадысь так-то в заметь обратные с той станции поехали, - сказал он: - да в стогах и ночевали, к утру только приехали. Спасибо еще к стогам прибились, а то все бы чисто позамерзли - холод был. И то один ноги позаморозил, - так три недели от них умирал. - А теперь ведь не холодно и потише стало, - сказал я: - можно бы ехать? - Оно тепло-то тепло, да метет. Теперь взад, так оно полегче кажет; а метет дюже. Ехать бы можно, кабы кульер али что, по своей воле; а то ведь шутка ли - седока заморозишь. Как потом за вашу милость отвечать?
II.
В это время сзади нас послышались колокольчики нескольких троек, которые шибко догоняли нас. - Колокол кульерский, - сказал мой ямщик: - один такой на всей станции есть. И, действительно, колокольчик передовой тройки, звук которого уже ясно доносился по ветру, был чрезвычайно хорош: чистый, звучный, басистый и дребезжащий немного. Как я потом узнал, это было охотницкое заведение: три колокольчика - один большой в середине, с малиновым звоном, как называется, и два маленький, подобранные в терцию. Звук этой терции и дребезжащей квинты, отзывавшейся в воздухе, был необыкновенно поразителен и странно хорош в этой пустынной, глухой степи. - Пошта бежит, - сказал мой ямщик, когда передняя из трех троек поровнялась с нами.
