"В январе 1871 года Толстой отправил Фету письмо: "Как я счастлив.d>
Критика православного богослужения
"В январе 1871 года Толстой отправил Фету письмо: "Как я счастлив... что писать дребедени многословной вроде "Войны" я больше никогда не стану" Толстой Л.Н. ПСС. т.61, стр.247.
"6.12.1908 года Толстой записал в дневнике: "Люди, любят меня за те пустяки - "Война и мир" и т.п., которые им кажутся очень важными" Толстой Л.Н. ПСС. т.56, стр.162.
"Летом 1909 года один из посетителей Ясной Поляны выражал свой восторг и благодарность за создание "Войны и мира" и "Анны Карениной". Толстой ответил: "Это все равно, что к Эдисону кто-нибудь пришел и сказал бы: "Я очень уважаю вас за то, что вы хорошо танцуете мазурку".
Я приписываю значение совсем другим своим книгам (религиозным!!)"
Гусев Н.Н. Два года с Л.Н.Толстым, М., 1973. с.273.
"Новый лжеучитель, граф Лев Толстой... проповедует, с ревностью фанатика, ниспровержение всех догматов Православной Церкви и самой сущности веры христианской... отвергает все таинства Церкви и благодатное в них действие Святого Духа и, ругаясь над самыми священными предметами веры православного народа, не содрогнулся подвегнуть глумлению величайшее из таинств, святую Евхаристию (причащение - одно из семи таинств)".
Определение Святейшего Синода от 20-22 февраля 1901 года.
Л.Н.Толстой "Воскресение" часть1, глава 39,40, 1899г.
Г л а в а XXXlX
Началось богослужение.
Богослужение состояло в том, что священник, одевшись в особенную, странную и очень неудобную парчовую одежду, вырезывал и раскладывал кусочки хлеба на блюдце и потом клал их в чашу с вином, произнося при этом различные имена и молитвы. Дьячок же между тем не переставая сначала читал, а потом пел попеременкам с хором из арестантов разные славянские, сами по себе мало понятные, а еще менее от быстрого чтения и пения понятные молитвы.
... "Сначала, - говорю я себе, - всё больше людей входит в театр, затем всё меньше. В конце концов никто уже не входит в театр". "Спектакль начался", - думаю я, встаю и направляюсь к центру города. Я озяб, ничего не ел и - мне внезапно приходит на ум - вот уже больше недели ни с кем не разговаривал, как вдруг ко мне обращаются: со мной заговорил мужчина. Я слышу, как он спрашивает меня, который час, слышу свой голос: "Восемь". "Восемь часов, - говорю я. - Театр начался". Тут я оборачиваюсь и вижу этого мужчину. Он высокий и худой. "Кроме него, в Фольксгартене никого нет", - размышляю я. И сразу же решаю, что мне нечего терять. Но произнести слова "Мне нечего терять!", сказать их в полный голос кажется мне нелепым, и я не произношу их, хотя у меня сильнейшее желание произнести эту фразу. Мужчина сказал, что якобы потерял свои часы: - С тех пор как я потерял часы, приходится время от времени обращаться к людям. Он рассмеялся. - Если бы я не потерял часы, я бы не обратился к Вам, - сказал он, - ни к кому не обратился бы. Ему, сказал мужчина, в высшей степени интересно само по себе то наблюдение, что теперь, после того, как я сказал ему, что сейчас восемь часов, он знает, что сейчас, насколько ему стало известно, восемь часов и что он сегодня одиннадцать часов подряд - "без передышки", сказал он - ходил, погрузившись в одну-единственную мысль, "не туда-сюда", а "всё время прямо, но, как вижу теперь, всё время по кругу, - сказал он. - С ума сойти, правда?.." Я заметил, что на мужчине дамские туфли, а мужчина заметил, что я заметил, что на нем дамские туфли. - Да, - сказал он, - теперь у Вас есть повод призадуматься. - Я собирался, - сказал я быстро, чтобы отвлечь мужчину от его туфель и отвлечься самому, - пойти в театр, но перед самым театром повернул обратно и не стал входить внутрь. - Я частенько бывал в этом театре, - сказал мужчина, он представился, но я тут же забыл его имя: имена не держатся у меня в памяти. - И однажды сходил туда в последний раз: каждый идёт когда-то в последний раз в какой-нибудь театр...
