- Одни, которые занимались удовлетворением не главной потребности людей, стали чувствовать себя в зависимости от других, эта то зависимость, употребленная во зло, и произвела роскошь - роскошным называю я того человека, который пользуется большим благом, чем то, которое сам приносить обществу. - Следствие[м] же роскоши ясно, что будут гордость сильных и зависть слабых, именно те два порока, которые служат источниками большей части зол. - И так, ежели роскошь - одно из величайших зол, из этого однако не следует, чтобы науки породили ее; ибо одна только наука правления составляет одну из главных потребностей человека; ежели науки и художества, как говорит Руссо, поддерживают власть, то они способствовали к развитию роскоши, но не породили ее. Нельзя еще не заметить ошибки, которую делает автор говоря о влиянии одного подана другой. Он говорит, что преимущественное влияние [женщин] хорошо и что все зло которое происходит от этого влияния, зависит только от неправильного воспитания женщин. - Хорошо для человека в обществе только то, что хорошо и в естественно[м] его состоянии. Но чем ближе видим мы человека к естественному быту, тем менее замечаем мы это пагубное влияние женщин, источник которого есть роскошь и праздность. - Природа по слабости способностей женщин поставила их в зависимость от мужчин в удовлетворении потребностей жизни, в исполнении своего назначения (рождения и воспитания детей), первые совершенно зависят от последних. - Неминуемым следствием роскоши была праздность, неминуемым следствием праздности были пороки, ибо вместе со всеми стремлениями души человека находится стремление к выражению во внешность всех этих побуждений.
... Я, конечно, не помню, откуда взялась взбешенная Рябка и куда ее дел Голован, после того как она захрипела, барахтаясь лапами и извиваясь всем телом в его высоко поднятой железной руке; но я помню момент... _только момент_. Это было как при блеске молоньи среди темной ночи, когда почему-то вдруг видишь чрезвычайное множество предметов зараз: занавес кровати, ширму, окно, вздрогнувшую на жердочке канарейку и стакан с серебряной ложечкой, на ручке которой пятнышками осела магнезия. Таково, вероятно, свойство страха, имеющего большие очи. В одном таком моменте я как сейчас вижу перед собою огромную собачью морду в мелких пестринах - сухая шерсть, совершенно красные глаза и разинутая пасть, полная мутной пены в синеватом, точно напомаженном зеве... оскал, который хотел уже защелкнуться, но вдруг верхняя губа над ним вывернулась, разрез потянулся к ушам, а снизу судорожно задвигалась, как голый человеческий локоть, выпятившаяся горловина. Надо всем этим стояла огромная человеческая фигура с огромною головою, и она взяла и понесла бешеного пса. Во все это время лицо человека _улыбалось_. Описанная фигура был Голован. Я боюсь, что совсем не сумею нарисовать его портрета именно потому, что очень хорошо и ясно его вижу. В нем было, как в Петре Великом, пятнадцать вершков; сложение имел широкое, сухое и мускулистое; он был смугл, круглолиц, с голубыми глазами, очень крупным носом и толстыми губами. Волосы на голове и подстриженной бороде Голована были очень густые, цвета соли с перцем. Голова была всегда коротко острижена, борода и усы тоже стриженые. Спокойная и счастливая улыбка не оставляла лица Голована ни на минуту: она светилась в каждой черте, но преимущественно играла на устах и в глазах, умных и добрых, но как будто немножко насмешливых. Другого выражения у Голована как будто не было, по крайней мере, я иного не помню. К дополнению этого неискусного портрета Голована надо упомянуть об одной странности иди особенности, которая заключалась в его походке...
