... Одна из них, хозяйка дома, была подслеповатая
маленькая старушонка с лицом кротким и добродушным, напоминавшим скорее,
однакож, безответную простоту, чем первые два качества. На ней был черный
поношенный платок, черный ситцевый капот с белыми крапинами и жиденький чепец
с темными лентами, находившимися постоянно в каком-то лихорадочном состоянии,
вопреки неподвижности самой владелицы; это происходило оттого, что головка
старухи, и без того уже слабая, приняла дурную привычку трястись с тех пор, как раз
ночью испугали Марью Петровну, объявив ей, что в Комкове загорелась баня.
Наружность Софьи Ивановны представляла самую резкую противоположность с
наружностью ее соседки. Ясно, что эти крутые багровые щеки, готовые лопнуть
каждую минуту вместе с серыми глазами навыкате, этот узенький лоб, сплюснутый
нос и темные волосы без проседи, несмотря на пятидесятый год, могли только
принадлежать бойкой и энергической женщине. Все три дамы хранили глубокое
молчание. Тишина в комнате прерывалась лишь треском и- щелканьем печки,
метавшей на пол искры, и пискливым напевом самовара, которому вторило иногда
недовольное ворчанье собачонки, лежавшей на диване, за спиною помещицы. Извне
слышался отдаленный гул толпы, бродившей по улице; время от времени гул этот как
будто приближался и, смешавшись внезапно с свирепым завыванием ветра и шумом
дождя, посылаемого в окна, производил такой грохот, что даже канарейка, сидевшая
нахохлившись в клетке над головою поручицы, вздрагивала, высовывала из-под
крылышка голову и начинала отряхиваться.
- Цыц, Розка, - говорила тогда Марья Петровна, обращаясь к собачке,
которая принималась неистово лаять, - цыц! Господи благослови, - продолжала она,
- с ума они сошли, что ли? того и смотри деревню сожгут...
|
