Дорогой и глубокоуважаемый Лев Николаевич! "Не могу молчать" - скажу Вашими словами. Душа так наболела, что хочется излить свою боль, негодование. Вчера был на выставке картин "Золотое Руно", устроенной журналом того же названия. Вообще все выставки стараюсь посещать. Эту не хотел было видеть, так как по журналу знаю, какая это должна быть выставка. Но "Русские Вед<омости>" накануне вчерашнего дня, то есть в субботу 7 февр<аля>, поместили статью о выставке как говорящей "новое слово" в искусстве. Хотя я и заметил уже, что г. Эттингер ничего в живописи не понимает, так как у него, очевидно, свиное рыло и вкус свиной, при которых тыква предпочитается апельсинам, и хотя статья заключала одни общие похвалы, общие места и не внушала никакого доверия, но я пошел. Народа было много. Я забесновался с первой же картины и громко высказывал свое негодование. Многочисленная публика, привлеченная той же статьей "Р<усских> В<едомостей>", поддерживала меня. Почти все взрослые люди и студенты, которые поумнее, негодуют и издеваются над выставкой. Но есть много молодежи, да и взрослые изредка попадаются, которые или смотрят с недоумением и не знают, хорошо ли это, как пишут в газетах, или дурно. Есть и такие молодые люди, котор<ые> прямо и горячо стоят за "новое искусство", несмотря на все его безобразие: они, ничего не понимая, хвалят то, что им внушили. Особенно учащиеся наших художествен<ных> школ - училища живописи, ваяния и зодчества и школ частных, которые поглупее, стараются увлекаться и подражать "новому" направлению. О, как это печально! Ведь все эти 150 картин - плод сознательного надувательства публики, плод самого наглого шарлатанства, как в литературе "Красный смех" и "Жизнь человека" - плод наглого и сознательного шарлатанства. Такие вещи могут производить или сумасшедшие, или подделывающиеся под сумасшествие. Для меня не составляет никакого труда разобрать, что больное, а что подделка под больное. Картины Врубеля - это картины больного. Когда я первый раз увидел (года 4-5 назад) его картину (это была картина "Сирень"), я громко сказал на выставке: "Эта картина наверное написана сумасшедшим. Зачем ее выставили? Патологическое творчество не может дать произведения искусства: оно дает только уродливое. Оно опасно и заразительно для здоровых". Тогда же мне сказали (на выставке), ч<то> Врубель действит<ельно> сидит в психиатрич<еской> больнице. Я был польщен своей прозорливостью, так как до того не слышал даже о Врубеле. Эта прозорливость далась мне не даром: я сидел 1 год и 3 мес<яца> непрерывно в вологодской психиатрич<еской> тюрьме и изо дня в день изучал душу, быт и нервы больных, читал их "Красные смехи", стихи вроде Бальмонтовских или Андр<ея> Белого и проч.
... Более практичный и смелый человек соорудил бы себе какое-то укрытие, чтобы проводить ночи в относительном удобстве и безопасности, однако образование, которое получил Уолдо Эмерсон было исключительно интеллектуальным — практические занятия и знания были ничтожны, в лучшем случае элементарны. Нелепо, если б Смит-Джонсам понадобились бы когда-нибудь элементарные знания. В двадцать второй раз с того момента, когда гигантская волна выбросила его, захлебывающегося и задыхающегося, с палубы парохода на этот враждебный берег, Уолдо Эмерсон наблюдал, как солнце быстро опускалось за западный горизонт. По мере того, как оно опускалось, страх юноши возрастал и он не сводил глаз с того места, откуда накануне вечером появилась тень. Он чувствовал, что не выдержит еще одной ночи той пытки, которой подвергся уже четырежды. Он был уверен, что сойдет с ума, его охватила дрожь и на глаза навернулись слезы, хотя до темноты еще оставалось время. Он сел спиной к лесу и сидел, съежившись, вглядываясь в океан, но катящиеся по щекам слезы застилали ему глаза. В конце концов, не в силах больше вынести это, задыхаясь от ужаса, он повернулся в сторону леса, и хотя ничего не увидел, тем не менее потерял самообладание и разрыдался как ребенок от одиночества и страха. Когда на какой-то момент ему удалось справиться со слезами, он еще раз вгляделся в сгущающиеся сумерки. И сразу с его побелевших губ сорвался пронзительный крик. Оно было там! На этот раз юноша не упал ничком на песок, вместо этого он поднялся и широко открытыми глазами смотрел на расплывчатую тень, губы Уолдо кривились, он не мог сдерживать крик. Разум мутился. Существо или что там это было, замерло при первом же леденящем кровь вопле, а затем, поскольку крики не смолкали, повернуло к лесу. В угасающем сознании Уолдо мелькнуло, что лучше сразу погибнуть, чем вновь испытать ужасы черной ночи. Он устремится навстречу своей судьбе и таким образом покончит с мучительной агонией неизвестности. Вместе с этой мыслью появилась необходимость действовать, и он, все еще крича, помчался к лесной опушке. Когда Уолдо побежал, существо тоже побежало, углубляясь в лес, Уолдо несся за ним на своих длинных тонких ногах, делая огромные прыжки, и заросли царапали его исхудавшее тело...
