Много возражений. Но я думаю, что хорошо. Винт, и все грустно и стыдно.
6 Ян. Много писем, мало интересных. Приехал кинематограф. Немного поправил Сон и Бедноту и реш[ил] послать Ч[ерткову], как есть. Вообще надо перестать и писать и заботиться о писанном. Вчера б[ыл] Еврей, требовавший изложение, сжатое смысла жизни. Все, что я ему говорил--не то, все это субъективно, нужно объективно, на основами "эволюции". Удивительна глупость, тупоумие, вкусивших учености.
Ничего не записал. Все так же, еще больше, чем вчера, стыдно и грустно. Ездил с Душ[аном] верхом. Саша нагрешила с С[оней]. Иду обедать.
Вечером скучный кинематограф. Винт.
7 Ян. Душевное состоите немного лучше. Нет беспомощной тоски, есть только не перестающий стыд перед народом. Неужели так и кончу жизнь в этом постыдном состоянии? Г[оспо]ди, помоги мне; знаю, что во мне; во мне и помоги мне. Поздно встал. Пошел навстречу саням с Козлов[ки]. Кинематогр[афщики] снимали. Это ничего. Тут были и нищие, и просители, и тоже ничего. Но по дороге встретились трое хорошо одетых, просили подать. Я забыл про Бога и отказал. И когда вспомнил, уже поздно было. Хорошо поговорил с жалким, оборванным юношей из Пирогова. Встретил Сашу и В[арю], и опять кинемат[ограф]. Думал:
1) Особенно ясно почувствовал то, что знал давно: то, что каждый сознает свое "я" так же, как я свое. Это кажется оч[ень] просто, а для меня это б[ыло] и оч[ень] ново, и особенно, необыкновенно важно. Только бы всегда помнить об этом. Если только помнить, то конец всякому осуждение, не говорю уж, неприятному другому, поступку.
2) (Зачеркнуто: 1. Любовь ведь) Это важно, главное п[отому], ч[то] если хоть не сознаешь, но живо воображаешь другое "я", как свое, то сознаешь и то, что всякое другое "я" самое коренное "я", есть не только такое же, как мое, но оно одно и тоже.
3) Важно такое сознание чужого я, как своего, для блага человека, п[отому] ч[то], признавая чужое "я" (Зачеркнуто: хоть) таким же, как свое, можешь делать благо не только одному своему "я", но и всем другим.
4) Любовь есть ничто иное, как только признание других я -- собою.
Прочел письма. Одно -- неприятное по выражаемому согласно в убеждениях, с просьбой 500 р. для распространения христианства. Ничего не хочет[ся] писать. Теперь 1-й час.
Так ничего и не делал. Ездил с Душ[аном]. Был Егор Павл[овыч] из Ясенков. О покупке крестьянами земли. Обед, милый Булы[гин]. Простил[ся] с Олсуф[ьевым.] Кинематограф опять. Скучно. И сделалась слабость, пора на покой.
8 Ян. Оправилс[я], но оч[ень]слаб. Крестьянин Волынск[ой) губ. хочет быть книгоношей. Да, хотелось бы в пустыню.
... Накануне выезда он
отправлял подводу с овсом и поваром ночевать в уездный город, лежащий на
пути в тридцати пяти верстах от дому. Повар должен был в день выезда
Афанасия Ивановича покормить на половине остальных шестидесяти пяти верст и
к вечеру прибыть в другое имение. Тем же способом отправлялись и самые
владельцы коляски, то есть с ночлегом в городе, с тою разницею, что на
другой день они на половине дороги находили высланную им навстречу свежую
четверку.
Несмотря на апатичный вид Афанасия Ивановича, было бы несправедливо
назвать его ленивым и апатичным. Он многое видел на веку, со многим
познакомился из книг и о многом передумал, и его тяготила окружающая жизнь,
пока представляла сырую массу накопившихся и давно знакомых фактов. Ему
просто надоело и претило перевертывать и перечитывать затрепанную книгу
жизни, над которой его одолевала нестерпимая скука. Он знал, что в будничном
соприкосновении с природою и с людьми встретит давно знакомые и избитые
предметы и потому с одинаковым нерасположением относился к так называемым
прогулкам и гостям; зато он оживлялся, когда ему случалось самому открыть
какой-либо новый факт или перед ним являлся собеседник, будь это человек
ученый или простолюдин, от которого он ожидал нового освещения давно
знакомых предметов. Тут апатия его мгновенно исчезала, и карие глазки его
светились огнем; он попадал в дорогую для него сферу новизны и, овладевши
какою-либо новинкой, не ограничивался одним удовлетворением любопытства, а
тотчас же старался отыскать новому факту надлежащее место в общем своем
миросозерцании. Он радовался, когда факт, как бы мелок он ни был, служил
новым подтверждением его миросозерцания, но нимало не смущался, когда в
данную минуту не умел найти ему надлежащего места. Тогда он надеялся, что
место это со временем найдется, или приходил к окончательному убеждению, что
это не его ума дело...
