Царь Ассархадон завоевал царство царя Лайда, воинов всех перебил, разорил и сжег все города и жителей всех перегнал в свою землю, самого же царя Лаила посадил в клетку.
Ночью царь Ассархадон не спал и думал о том, как казнить Лаила, и вдруг он услыхал подле себя шорох и, открыв глаза, увидал старца с длинной седой бородой. Царь удивился и спросил:
-- Кто ты и зачем ты пришел?
-- Я пришел сказать тебе об Лаиле.
-- Нечего говорить о нем. Завтра я казню его. Я только не придумал, какой казнью казнить его.
-- Зачем же тебе казнить его? Ведь Лаил это ты, -- сказал старец.
-- Это неправда, -- сказал парь.--Я -- я, а Лаил -- Лаил.
-- Ты и Лаил -- одно и то же, -- сказал старец. -- Тебе только кажется, что ты и Лаил -- разные люди.
-- Как кажется? -- сказал царь. -- Я вот лежу на мягкой постели, вокруг меня мои рабы и рабыни, а завтра я буду так же, как сегодня, пировать с моими друзьями, а Лаила завтра не будет.
-- Ты не можешь уничтожить его жизнь, -- сказал старец.
-- А как же я убил 14 000 его воинов? Их было, а теперь их нет, -- сказал царь.--Стало быть, я могу уничтожить жизнь.
-- Почему ты знаешь, что их нет?
-- Потому что я не вижу их.
-- Это тебе кажется.
-- Не понимаю, -- сказал царь.
-- Хочешь понять?
-- Хочу.
-- Так вот, -- сказал старец, -- сядь в эту купель с водой и ты поймешь.
Царь встал с постели и подошел к купели.
-- Разденься и войди в воду, -- сказал старик.
Ассархадон разделся и влез в купель.
-- Теперь, как только я начну лить на тебя воду, -- сказал старец, -- окунись с головой.
Старец зачерпнул кружкой воды и поднял ее над головой царя. Царь окунулся.
И только что царь Ассархадон окунулся, он тотчас же увидал себя в совсем новом, чужом месте. Он сидит на престоле, и перед ним стоят какие-то вельможи, и один из них говорит ему речь и называет его царем Лаилом и просит его о том, чтобы он защитил своих людей от злого царя Ассархадона, и Ассархадон понимает, что он уже не Ассархадон, а Лаил, и забывает всё то, что он думал как Ассархадон, и помнит всё то, что думал и делал царь Лаил. Лаил обещает вельможе, что он пойдет войной на Ассархадона и велит собирать войско.
Потом, по обыкновению, выходит на двор, где ожидают его просители, и решает дела. Потом едет на любимую свою забаву -- охоту.
После охоты он опять пирует со своими друзьями, забавляясь музыкой и пляской, а ночь проводит с любимой женой своей.
Всякий раз, как я начинаю писать критическую статью, меня начинают осаждать требования и возгласы подобного рода. По мнению одного критика, мне от них нет другого спасения, как признаться откровенно, что решение вопросов подобной важности - мне не под силу. Я бы, пожалуй, и готов признаться; но ведь это, во-первых, для самолюбия обидно, а во-вторых - зачем же мне клепать на себя? Разумеется, критика должна служить приложением вечных законов искусства к частному произведению, должна, как в зеркале, представить достоинства и недостатки автора, указать ему верный путь, а читателям - места, которыми они должны или не должны восхищаться. Такова ведь должна быть настоящая критика? Да, но знаете ли, что чистая теория критики так же точно неприложима бывает, как и теория о том, как сделаться богатым и счастливым или как приобрести любовь женщин. Еще ежели попадет такая теория на человека, имеющего все шансы нравиться женщинам, ежели придется теория богатства и счастья по человеку умеренному, аккуратному, искательному и ловкому, - так, пожалуй, будет и на дело похоже: у такого человека есть залоги на счастье и богатство, приближающие его к принципам книжной теории. А что, как эта мораль из прописей, предлагаемая под видом "руководства к счастливой и богатой жизни" и состоящая в том, что "будь бережлив", "никогда не давай воли своим страстям", "довольствуйся малым", "сноси терпеливо все оскорбления от тех, от кого находишься в зависимости", и пр., и т. п., - что, ежели эта мораль будет применяема к натуре горячей, расточительной, беспокойной? Ведь не стоит тогда и изучать теорию счастья, точно так, как не стоит робкому и безобразному старцу заниматься изучением "искусства нравиться женщинам", когда там на первом плане стоят развязность, молодость и благообразие, ежели уже не красота. То же самое и с критикой: хорошо, если вам попадается произведение, приближающееся хоть сколько-нибудь к идеальным требованиям, имеющее какие-нибудь шансы "быть долговечным и счастливым", то есть составить собою что-нибудь самобытное, замечательное не по отношению к каким-нибудь другим интересам, а по своему внутреннему достоинству...
