«Неизбежный переворот», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Солдатская памятка», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
Толстой Лев Николаевич
Н.Пузин
Письмо к Л. Н. Толстому об И. С. Тургеневе
Русская литература, Л., No 4, 1961
OCR Бычков М.Н.
Пятьдесят лет тому назад в журнале "Исторический вестник" (1911, т. 123, март) были напечатаны интересные воспоминания Александры Григорьевны Олсуфьевой, рожденной Есиповой, о ее посещении больного И. С. Тургенева в 1882 и 1883 годах.1
Знакомая семьи Толстых, А. Г. Олсуфьева в ноябре 1882 года навестила в Буживале Тургенева и передала ему по просьбе Толстого только что вышедшую и тотчас же запрещенную "Исповедь", которую Тургенев "прочел с великим интересом".
Несколько раньше, узнав о тяжелой и мучительной болезни Тургенева, Толстой писал ему в мае того же года: "В первую минуту, когда я поверил... что вы опасно больны, мне даже пришло в голову ехать в Париж, чтоб повидаться с вами. Напишите или велите написать мне определительно и подробно о вашей болезни. Я буду очень благодарен. Хочется знать верно.
Обнимаю Вас, старый милый и очень дорогой мне человек и друг".2
Весной 1883 года А. Г. Олсуфьева перед своим отъездом из Москвы в Париж получила от Л. Н. Толстого какое-то поручение к бывшему в то время в Париже Л. Д. Урусову, 3 адрес которого он не знал. Толстой просил Олсуфьеву узнать адрес у Тургенева и сообщить ему о состоянии здоровья своего старого друга. Вот что написала А. Г. Олсуфьева Толстому из Парижа 10 апреля 1883 года:
"Я Вам, граф, до сих пор не писала потому, что все не могла исполнить Вашего порученья к князю Урусову. Две причины мешали: первая — болезнь мужа и болезнь ребенка, а вторая, вытекающая из первой, т. е. моя невозможность добраться до Тургенева, чтобы узнать адрес Урусова. Сегодня я, наконец, нашла возможность и время, отправилась в rue de Douai и спешу Вам рассказать, что я там нашла. Как всегда, меня не хотели пускать; concierge объяснила, что: "М. Tourguenieff est alite, се matin le prince Orloff 4 est venu, et on ne l'a pas recu". 5 Несмотря на такое происшествие, я все же послала свою карточку и 5 минут спустя входила в маленькую комнатку, где лежал Ив<ан> Серг<еевич>, но до того переменившийся, до того изнуренный, больной, с потухшими глазами, бледный, что я так и осталась в дверях. Я совсем не ожидала застать его в таком виде. Еле слышным хриплым голосом поздоровался он со мной и позвал к себе. Я сейчас же объяснила ему, что не хочу его беспокоить, не хочу утомлять его, но он непременно пожелал мне объяснить, в чем дело. Оказывается, что у него прорвался какой-то нарыв в груди, а доктора D-r Brouardel 6 et D-r Hirtz 7 остановили истечение гноя, ему от этого хуже сделалось, он страдает невыносимо, теперь доктора опять желают возобновления истечения, и если через дня два оно не появится, то, вероятно, он умрет. Все это было сказано прерывисто, задыхаясь от боли, с глазами, которые ежеминутно закрывались от страданья.
..... и придать инструменту родного языка новое звучание, в котором вместе с тем узнаешь прирожденное, - вот что составляет поэта во всей полноте его дела и авторитетности". Фраза разочаровывала бы, относись она к поэту на каком-то учрежденном посту, поэту, олицетворяющему учреждение, которое рано или поздно воздвигнет ему надгробье. Ну а если ему нет места, если для него и языка-то еще нет нигде, "кроме как в упразднении текста, стирающем всякий образ"? Может быть, им владеет ритм, который шире страны, а, соответственно, шире и языка, ритм, разрушающий линейную фразу - и синтаксическое пространство как таковое, давая выход точечной энергии, "когда нет уже никаких опор" - и вместе с тем (вместе с чем?) разрывающий единую цепь времени, замещая ее "крушением вечных случайностей" или коротким замыканием того, что неподвластно мере, обычной поэтической метрике: ударом "обезглавленного" ожидания. Поэтому язык поэзии - никогда не язык национального наследия, не мечта об отвлеченной или окончательной всеобщности, а упрямый разрыв Слова со всем сказанным прежде, без которого оно не могло бы даже молчать.
*
Но не об этом сейчас речь. Скажу одно: когда Малларме указывает на свою цель, ответ падает со всей окончательностью. "Я называю это Транспозицией", - говорит он. Итак, первоочередная задача - переложить то чужеродное, что уже есть в языке. Но мало того, переложить на такой язык, который никогда не дан тебе так, как дается родной: это некая ритмическая траектория, где важен лишь переход, напряжение, модуляция, а вовсе не точки, которые при этом минуешь, не пределы, которые не определяют здесь решительно ничего. Тем самым поэзия становится как бы воплощенной тягой к переводу, который сама же делает невозможным, или бесконечным переносом, к которому взывает, тут же его отбрасывая или перечеркивая. Отсюда, возможно, ответ, который дал бы Джойс: "Непереводимое? Такого не существует". Иными словами, не существует ничего написанного, над чем уже не склонялся бы трудолюбивый переводчик, равно как, понятно, беззастенчивый Комментатор, все эти не знающие устали Путеводы, - откуда и требование Вадима Козового: "Освободите люди дорогу". (Вспомним заревую уверенность Рене Шара: "Мы прохожие, нам на роду написано проходить - сеять смуту, заражать своим жаром, выговаривать непомерное"...
